Павич Милорад / Шляпа из рыбьей чешуи

Милорад Павич
 
 Шляпа из рыбьей чешуи
 
 Любовная история
 
 Перевод с сербского Н.Вагаповой
 
 I
 
 Ранним утром, усевшись на припеке, императорский вольноотпущенник Аркадий
 надвинул на лоб шляпу из рыбьей чешуи и принялся за свой завтрак - маслины
 с красным вином. Поглощая их, он не спускал глаз с котят, что гонялись за
 бабочками в тени ближайшего дерева, а также со старика, сидевшего напротив.
 Старик непрерывно взбадривал себя уксусом и злым красным перцем из висевшей
 у него на шее связки. Под плащом явственно проступал его огромный член,
 похожий на свернувшуюся в песке змею. Аркадий напрасно силился вспомнить,
 как зовут старца.
 
 Имена людей подобны блохам, подумал Аркадий и, выплюнув косточку маслины,
 вернулся к своему занятию. Он учился у старика читать.
 
 "Inter os et offam multa accidere possunt", - читал Аркадий надпись на
 глиняном светильнике. На светильнике была вылеплена женщина, лежавшая на
 мужчине. Ноги любовника покоились у нее на плечах, сама же она уткнулась
 лицом в его живот. Чтобы лучше уразуметь надпись, Аркадий перевел ее на
 греческий: "Всякое может случиться, пока несешь кусок ко рту".
 
 Юноша давно уже читал по-гречески, а теперь учился читать по-латыни. Плащ
 на нем был тонкий, словно подбитый водой Наисуса, а сам он был еще
 настолько молод, что в запасе у него был всего один год тревожных снов, два
 любовника и только одна любовница, ученье давалось ему легко, и он очень
 скоро научился писать, а уж потом читать. Вначале он перерисовывал буквы,
 не понимая, что они значат, но теперь мог и читать по складам. Он читал
 подряд все, что только можно было прочесть. Начав с чтения по складам
 надписей вроде "Agili", "Atimeti", "Fortis" или "Lucivus", оттиснутых
 клеймом на масляных светильниках, он, словно вырвавшись в открытое море,
 продолжал затем складывать надписи, украшавшие каменные пороги и
 треножники, стены домов и храмов, надгробные камни, подсвечники и мечи,
 перстни и посохи; он читал написанное на дверных косяках и печатях, на
 стенах и колоннах, на столах и стульях, в амфитеатрах, на тронах и на
 щитах, на умывальниках и в купальнях, на подносах, за занавесями и в
 складках одежды, на стеклянных чашах, на мраморе театральных сидений и на
 знаменах, на донышках тарелок, на сундуках и под кольчугами, на медальонах
 и под бюстами именитых граждан, на гребнях и пряжках, внутри ступок и
 котлов; он прочитывал надписи на шпильках и лезвиях ножей, на солнечных
 часах, на вазах, поясах и шлемах, на песке и в воде, в птичьем полете и в
 своих снах. Но особенно - на замках и ключах.
 
 Ибо у Аркадия была тайная страсть: он любил красивые ключи. Попадался ли
 ключ, отпиравший сундук или городские ворота, старый висячий замок или
 храм, Аркадий умел потихоньку сделать восковой оттиск, а потом отлить копию
 ключа в металле. Он вообще любил и умел работать с расплавленным металлом.
 Ему сразу вспоминалось детство, проведенное в окрестностях большого
 рудника, где ковали монеты с надписью Aeliana Pincensia.
 
 Время от времени Аркадию попадались старые, давно вышедшие из употребления
 ключи - ключи-вдовцы, ключи, отлученные от своих скважин. Для них он
 отливал или выковывал новые ручки, придавая им форму звездочек, роз или
 человеческих лиц. Особенно он любил приделывать к своим ключам монетки с
 изображением императора Филиппа Арабского или еще какого-нибудь правителя,
 на оборотной стороне которых угадывалось женское лицо с надписью
 "Abundantia" или "Fortuna".
 
 Поглядев на изделия своего ученика, учитель однажды сказал ему:
 
 - Если идти довольно долго на север, дойдешь до поймы реки, которая
 называется Данувиос или Истр. Там ты найдешь Виминациум, а в нем -
 императорский монетный двор. И ты увидишь, как там в мастерских куют медные
 деньги.
 
 - Что такое север? - спросил Аркадий.
 
 - Это когда в пути солнце греет сначала одно ухо, а потом другое.
 
 До самого вечера Аркадий ни разу не вспомнил о словах наставника. Тогда
 старец изрек следующее: "Благо тому, кто приглашен на пир по случаю свадьбы
 бараньей..."
 
 При этих словах Аркадий ощутил, что время вокруг него расширяется с
 головокружительной быстротой, и с той же быстротой он начал удаляться от
 самого себя. Без малейших колебаний он покинул Медиану, где жил до тех пор,
 оставив на произвол судьбы и свой дом с колодцем, где всегда была осень, и
 свою обезьянку, которая умела играть в кости и выигрывать.
 
 Уходя, он не успел спросить учителя, как же его все-таки зовут. С собой он
 взял только связку ключей и шляпу из рыбьей чешуи, подаренную ему старцем.
 
 II
 
 В каждом городе властвует свое время года, думал Аркадий, направляясь на
 север и ловя солнце ушами. Оказавшись на дороге, ведущей от Фессалоник к
 пойме Данувиоса, он сразу начал усердно молиться Гекате, покровительнице
 путей и перепутий. Он шептал:
 
 "В дыму очагов гомон слышится птиц и первые тают снежинки. В глазах моих
 снег превращается в слезы, и, веки свои смежив, свой взор обращаю к тебе
 сквозь хладные капли. Ветер дороги чернеет, деревьев стволы один за другим
 приближаются, точно зловещие звери, что, жаждой томимы, бредут к
 водопою..."
 
 И впрямь по дороге ему то и дело встречались ужасные картины смерти.
 Деревья были увешаны трупами, как плодами. Каждая из этих смертей могла
 подстеречь и его, и он пришел к заключению, что ни одна, даже самая
 счастливая жизнь не стоит такого страшного и долгого конца. Усталый и
 перепуганный, он продавал один за другим свои ключи, которые казались ему
 все тяжелее. Путешествие затягивалось.